Уничтожение Москвы в 1571 году

КРЫМСКИЕ ГРОЗЫ НАД МОСКВОЙ СРЕДНЕВЕКОВОЙ

Набег Девлет-Гирея в 1571 году

После взятия Казани в 1552 году, а потом присоединения в 1556 году Астрахани к России отношения между Москвой и Бахчисараем обострились, в чем заметную роль сыграл турецкий султан Солиман II. Он требовал от крымского хана Девлет-Гирея похода на Астрахань. Хану зависимость от Турции не очень нравилась, и он всеми силами старался отговорить султана от его намерения. Вместе с тем Девлет-Гирей хотел использовать сложившуюся ситуацию для получения больших даров от Ивана IV. Кроме того, в отношения между ними вмешивалось польско-литовское государство, постоянно подталкивавшее крымцев к походам на Москву.

На "крымском аукционе", по словам С.М. Соловьева, все зависело от величины даров - "поминок". Так, Девлет-Гирей говорил московскому посланнику: "Король (польский. - О.И.) мне дает казну ежегодно, а государь ваш со мною бранится и казны и поминков, как было при прежних царях, не посылает; если государь ваш хочет со мной дружбы, то давай мне казну, как давал Саип-Гирею царю, да и ту мне казну давай же, что мне король дает, да и сверх королевской казны поминки дай; а если не даст мне казны и поминков, то мне с государем вашим для чего мириться и королеву казну из чего потерять?"

С другой стороны, Девлет-Гирей торговался и с королем. Когда последний прислал ему 36 телег со всяким добром, то он запросил вдвое, обещая в случае отказа помириться с великим князем и начать воевать Литву. Хан получил соответствующие подарки от русских, но поскольку польский король дал в два раза больше, то Девлет-Гирей решил напасть на русские земли. Хан подошел к Рязани, однако был отброшен от города и ушел в свои степи.

Желая получить большие дары, крымский хан опять начал требовать от Ивана IV Казани и Астрахани. Пытаясь подкрепить свои домогательства, в 1565 году он напал на Московское государство, дошел до Болхова, но был и там побит. Несмотря на это, хан продолжал требовать даров и прочего. Не на шутку рассерженный этими притязаниями Иван IV отвечал крымским послам: "Мы, государи великие, бездельных речей говорить и слушать не хотим".

В Крыму на эти резкие выпады не обращали особого внимания. Тем более что там были свои проблемы. Не желая участвовать в походе турок на Астрахань, Девлет-Гирей говорил послу царя Ивана IV: "Я бы с государем вашим, побранившись, и помирился; да теперь на государя вашего поднимается человек тяжелый, турский царь, и меня на Астрахань посылает; да и все бусурманские государства на государя вашего поднимаются за то, что государь ваш побрал бусурманские юрты". Заметим, что татарам и туркам нравилось, когда их называли бусурманами (или бесерменами).

Поход на Астрахань провалился не без участия крымского хана. Он сам в этом признавался, разговаривая с видным крымским мурзой Сулешей, занимавшим промосковские позиции: "Астраханским походом я турок истомил; пришедши под Астрахань, я за реку не переправился и к городу не приступал. Я так делал и для московского царя и для себя тут же: мне не хотелось, чтобы Астрахань была за турским [царем], хотел я себе помочь, чтоб турского [царя] люди на Крым не ходили".

Полагая, что после подобного подвига Москва станет сговорчивее, Девлет-Гирей вновь начал просить себе Казань, Астрахань и даров (денег, шуб, кречетов). Хитрый Иван IV, отказав в первом требовании крымского хана, писал ему: "Мы бы тебе, брату своему, за Магмет-Гиреевские поминки [т.е. определенную величину их] не постояли, но в Москве был пожар большой, и книги, в которых те поминки значились, потерялись; а который ты нам счет прислал Магмет-Гиреевским поминкам, то здесь старые люди говорят, что столько никогда не посылалось, и ты бы, брат наш, этот счет пересмотрел и дал нам знать, как тебе с нами впредь в дружбе и братстве быть".

Братство это, конечно, было призрачным. В Крыму начали готовиться к новому походу на Москву. Дело это было не шуточное, если учесть, что должно было собраться войско более 100 000 человек. С ними отправлялись в поход обслуживающие их люди, масса лошадей, верблюды.

О том, как готовилось к походу огромное татарское войско в XVI веке, Мартин Броневский рассказывал следующее. Собираясь на войну, хан издает повеление через своих придворных сановников, чтобы все татары, ему подвластные, в течение трех или четырех недель приготовились к войне и запаслись провиантом на три или четыре месяца. Этот провиант хранится в кожаных мешках, которые у знатных татар привешиваются к лошади, но обычно они носят его с собою. Припасы эти состоят обыкновенно из пшена, высушенного на огне, или толченого и поджаренного, или смолотого (у них есть и мельнички), которое потом разводят водою; в таком виде оно служит иногда пищей, иногда питьем; кроме того, татары употребляют сыр, мясо, в том числе и лошадиное, копченое, или вяленое, или сушеное, изрезанное на мелкие кусочки и лишенное костей, которое они набивают в мешки. Пищею их служат также кобылий сыр, молоко и род кислого молока, которое они особенным образом приготовляют и считают лакомством.

Современники отмечали, что с татарским войском двигалось большое количество лошадей, которых гнали специально предназначенные для этого люди. На каждого человека приходилось, по сообщению Броневского, две и более лошадей. "Поэтому-то войско татарское, - пишет он, - и без того довольно многочисленное, если смотреть на него издали, кажется неприятелю несметным и чрезвычайно сильным".

Голландский купец И. Масса сообщает, что татары обыкновенно берут с собой вдвое больше лошадей, чем людей. У каждого из них по две лошади: устанет одна, он вскакивает на другую, а та бежит за хозяином, как собака, чему их специально учат. Татарские лошади были очень выносливы: за сутки они могли пробегать около ста километров. Если же загнанная лошадь падала, что, по словам Массы, бывало часто, то татары питались ее мясом, которое приготовлялось весьма необычным способом: взяв кусок, татары клали его под седло; мясо там прело до тех пор, пока не становилось мягким. Подобный рацион применялся в трудных походных условиях. Попав же на населенные территории, татары обеспечивали себе питание, угоняя скот.

Русские также готовились к встрече. Прежде всего приводился в порядок последний рубеж на пути к Москве - левый берег Оки. Там располагалось укрепление, состоящее из двух частоколов (с расстоянием между ними в 60 см, а высотой в 120 см), засыпанных землей, вырытой из расположенного непосредственно за ним окопа. Отсюда стрелки могли вести огонь по переправлявшимся через реку татарам.

Кстати сказать, сохранились воспоминания о том, как татары форсировали водные преграды. Михалон Литвин рассказывал, что крымцы переправлялись через реки без судов, держась за гривы коней, а к хвостам привязывали мешки с провиантом, положив их на деревянные брусья или на связки камыша. И. Масса сообщал, что татары чрезвычайно быстро переправлялись через реки. Подойдя к реке, они связывали вместе поводья и хвосты своих лошадей, на которых вставали сами; при этом они привязывали к спине луки, чтобы не замочить их и тем не ослабить.

Другим важнейшим укреплением была Большая Засечная черта, создание которой относится ко второй половине XVI века. Она проходила по лесной полосе южнее Оки, от города Переславля-Рязанского через Венев, Тулу, Крапивну, Одоев и Лихвин до верховьев реки Жиздры в Брянских лесах. Это был весьма сложный комплекс, включавший в себя как естественные преграды - речки, болота, леса, так и искусственные - лесные завалы, рвы, валы, частоколы, крепости.

Однако эта грандиозная система укреплений не всегда спасала. Адам Олеарий писал: "Хотя уже по приказу царя Федора Ивановича в защиту против набегов татар был вырублен лес, вырыты канавы и на 100 миль поделаны валы, но эти меры и по сию пору весьма мало приносят пользы".

Несмотря на постоянные набеги крымцев, русские постепенно продвигались на юг и юго-восток в безбрежное Дикое поле, осваивая плодородные степи и устраивая там города и станицы. Как говорил хан Девлет-Гирей, которому все это не особенно нравилось, Москва "неслась Крыму в соседи".

Как правило, татары шли по хорошо знакомым им старым дорогам. Капитан иностранных телохранителей Бориса Годунова француз Ж. Маржерет отмечал, что татары избирают пути известные и неохотно прокладывают новые, по степной траве, из опасения утомить лошадей. Главная и самая короткая из дорог, ведущих к московским землям, носила название Муравский шлях. Были и некоторые другие, по которым пытались двигаться татары, чтобы обойти русские дозоры.

Иностранные писатели отмечают, что татары использовали разные военные хитрости, чтобы обмануть русских. Так, Дж. Флетчер писал: "Обыкновенно их способ вести войну (так как они весьма многочисленны) заключается в том, что они разделяются на несколько отрядов и, стараясь привлечь русских к одному или двум местам на границе, сами нападают на какое-либо другое место, оставленное без защиты". О той же тактике рассказывал и упомянутый выше капитан Ж. Маржерет: в то время как 20 или 30 тысяч всадников вступают в перестрелку с русскими, несколько отрядов, пройдя иными дорогами, опустошают царские владения. Эти отряды столь быстро исполняли свое дело, что русская армия даже не успевала узнать об их вторжении.

Зная основные пути движения крымских татар, русские создали соответствующую систему предупреждения, действовавшую в XVI - XVII веках. С середины XVI века регулярно отправлялись войска в города "на берегу" - на Оку: в Серпухов, Коломну, Каширу, Калугу и др. и "в Поле": в Дедилов, Пронск, Михайлов, Ряжск, Мценск, Болхов, Одоев и др. В самом Диком поле действовали сторожа и станичники. Первые представляли собой небольшие заставы, которые наблюдали за отведенным им участком границы (в 30 - 50 км), вторые - небольшие конные сторожевые отряды, пытавшиеся обнаружить приближение противника.

Очень часто станичникам и сторожам удавалось предупредить татарские набеги; так, они смогли вовремя известить Москву о набеге крымских татар в 1541 году. Но иногда татарам удавалось обмануть русские дозоры, как правило, используя помощь предателей. Видя недостатки организации предупреждения набегов татар, Иван Грозный 1 января 1571 года повелел боярам М.И. Воротынскому, М. Тюфякину и дьяку М. Ржевскому разработать правила пограничной охраны. В Москву были призваны опытные станичники, вожи (проводники) и сторожа, с помощью которых был составлен "Устав сторожевой, станичной и полевой службы", 16 февраля утвержденный царем.

Он начинался следующими словами: "По государеву, цареву и великого князя Ивана Васильевича всея Руси приказу боярин князь Михайло Воротынский приговорил с детьми боярскими, с станичными головами и с станичниками о путивльских, и о тульских, и о рязанских, и о мещерских станицах, и о всех украинных дальних и ближних, и о месячных сторожах, из которого города, к какому урочищу станичникам поваднее и прибыльнее ездить, и на которых сторожах, из каких городов и по скольку сторожей ставить, где б государеву делу прибыльнее и государевым украинам было бережнее, чтобы воинские люди на государевы украины безвестно войною не приходили, а станичникам бы к своим урочищам ездить и сторожам на сторожах стоять в тех местах, которые места были усторожливы, где б им воинских людей можно устеречь..."

Устав предписывал станичникам быть непрерывно в движении: станов (лагерей) не делать, "кашу варить" всегда на новом месте, не прятаться в глубине лесов. За опоздание на свою смену сторожи должны были платить "по полуполтине в день на человека" в пользу заменявших их товарищей. За самовольный уход до смены, повлекший проникновение противника, грозила смертная казнь. За плохое исполнение своих обязанностей (например, неполный осмотр вверенного участка границы) наказывали кнутом.

В Уставе очень подробно описывалась процедура получения и доставки сведений о приближающемся неприятеле: сторожи и станичники при обнаружении татар должны были немедленно посылать сообщения к своим соседям и в ближайшие города. Сами же они после этого должны были проникнуть в тыл к противнику, чтобы "сметить" его численность и направление движения. Эти сведения также срочно доставлялись в соседние города. Таким образом, каждый шаг неприятеля необходимо было отражать соответствующим донесением. Для сторожей и станичников предполагалось расписание смен их дежурств, охватывающее период с ранней весны до выпадения снега.

До набега Девлет-Гирея эту систему не сумели полностью воплотить в жизнь. Вот один характерный пример: в 1573 году Устав дополнили положением, согласно которому станичники, встречаясь друг с другом на границах своих урочищ, должны были обмениваться "признаками", наличие которых подтверждало, что они доехали до границ отведенных им участков.

Ж. Маржерет сообщает любопытные подробности сторожевой службы. Он рассказывает, что в степи, где трава так высока, что в ней не видно было лошадей, русские использовали для наблюдения в районе основных татарских путей одинокие дубы, растущие на расстоянии 8-40 верст друг от друга. При каждом дереве находился дозор, состоящий как минимум из двух человек с оседланными лошадями; один из них наблюдал с вершины дерева, а другой находился при лошадях. Этот дозор сменялся через четыре дня.

Если сидящий на вершине дуба видел в отдалении облако пыли, то он немедленно спускался, не говоря ни слова, садился на коня и скакал во весь опор к другому дереву, крича издали и показывая рукой туда, где он заметил неприятеля. Дозорный на другом дереве, заметив скачущего вестника и поняв из его крика или знаков, с какой стороны грозит опасность, отправлял своего товарища скакать к следующему дереву. Так, уведомляя друг друга, дозоры давали знать о приближении неприятеля к ближайшим крепостям и самой Москве.

Источником пыли могло стать не только войско неприятеля, но и конский табун или стадо диких животных. Поэтому сторожевые полки ждали подтверждения от дозорных, оставшихся при первом и других дубах.

Маржерет сообщает, что русские узнавали о численности вражеского войска по ширине дороги, протоптанной в степях конями, а также по глубине следа или по вихрям пыли. Использовался и такой способ оповещения о приближении татар: на высоких деревьях Засечной черты дозорные зажигали корзины, наполненные берестой и смолой.

Однако в 1571 году все эти предосторожности не помогли. Вероятно, сказалось напряжение предшествующего года, когда станичники неоднократно сообщали о приближении большого татарского войска. Сам Иван Грозный дважды приезжал на берег Оки, но крымского хана не было. На другой год дозорные боялись беспокоить воевод. И хотя русское войско было вновь отправлено к Оке, а царь пришел с опричниками в Серпухов, крымскому хану с 120 тысячами всадников (эта цифра приблизительна) удалось незаметно пройти Дикое поле и переправиться через Оку.

Девлет-Гирею помогли предатели, показавшие скрытые броды. Прежде чем подойти к Оке, хан сжег посады у Тулы. Не желая терять время на осаду города, он двинулся к Серпухову. Иван IV, боясь пленения, бежал в Бронницы, а оттуда через Александровскую слободу - в Кирилло-Белозерский монастырь.

Царские воеводы успели возвратиться к Москве и 23 мая заняли предместья. Большой полк князя Ивана Дмитриевича Бельского расположился на Большой улице; полк правой руки - на Якиманской улице; передовой полк "стоял на ногайском лугу против Крутиц". К этим полкам присоединились и остальные полки, находившиеся в Замоскворечье (тогда - в Заречье).

Итак, центр обороны приходился на Большую улицу, где встал главный полк. Скорее всего, речь идет о Большой Ордынке, являвшейся продолжением Серпуховской дороги и самым коротким путем к Кремлю. Поэтому русские ждали основного удара татар именно в этом месте.

О правильности подобного предположения свидетельствуют разные источники. Олеарий писал, что видел у церкви Св. Троицы (храма Василия Блаженного) два больших металлических орудия, направленных "против большой дороги, по которой обыкновенно вторгаются татары".

По-видимому, о тех же орудиях еще раньше писал опричник Г. Штаден: "Там, где стоит храм, площадь сама по себе расположена высоко, как маленькая гора. Неподалеку от храма стоят несколько пушек, [из них] можно стрелять поверх восточных ворот через стену и Москву-реку".

В донесении Хуана Персидского королю Филиппу III о пребывании в России в 1599 - 1600 годах говорится, что "большая площадь" [Красная площадь] "заставлена пушками, такими огромными, что два человека могли входить в каждую для чистки ее". Через два года об этих же орудиях писал в своем отчете секретарь австрийского посольства Георг Тектандер фон дер Ябель: "На площади, у ворот замка [Кремля], стоят две огромные пушки, в которых легко можно поместиться человеку".

Поляк Самуил Маскевич, бывший в Москве в 1610 году, рассказывает, что в Китай-городе он "видел орудие, которое заряжается сотней пуль и столько же дает выстрелов". "Оно так высоко, - продолжает Маскевич, - что мне будет по плечо, а пули его с гусиное яйцо. Это орудие стоит против ворот, ведущих к Живому мосту [этот мост вел из Замоскворечья к Фроловским воротам Кремля]". Создал его в 1588 году знаменитый мастер Андрей Чохов, и предназначалось оно, несомненно, для многочисленного неприятеля, каковым являлись татары.

Сообщали иностранцы и о другом творении названного мастера - "Царь-пушке", отлитой в 1586 году (вес - 38 400 кг, длина - 5,34 м, вес каменного ядра - 832 кг). Маскевич рассказывает, что "посреди рынка" (Красной площади) видел столь большую мортиру, что в нее влезали три человека и играли там в карты. Он полагал, что это орудие отлито "для показа". Однако речь шла не об устрашающей декорации, а о вполне боеспособном орудии.

Известно, что на Красной площади с 1555 года стояли два огромных орудия: "Кашпирова пушка", отлитая в 1554 году мастером Кашпиром Ганусовым, учителем Чохова (вес 19 300 кг, длина - 4,48 м, вес ядра - 320 кг), и "Павлин", отлитая в 1555 году Степаном Петровым (вес - 16 320 кг). Эти пушки были направлены также в район Живого моста, ведущего в Замоскворечье.

После изготовления "Царь-пушки" ее привезли с помощью 200 лошадей на Красную площадь и положили рядом с "Павлином". "Кашпирову пушку" переместили в другое место - к Земскому приказу, располагавшемуся в начале Никольской улицы. По-видимому, московские власти опасались возможности обхода своих позиций и нападения неприятеля на Красную площадь с севера или северо-востока. На известном плане Кремля и Красной площади - "Кремленаград", выполненном на рубеже XVI - XVII веков, хорошо видно большое орудие у Никольских ворот, направленное в сторону Никольской улицы. На "Сигизмундовом плане Москвы" это орудие также изображено, но оно направлено в сторону моста через Неглинку; на этом же плане показано и орудие у храма Троицы.

В 1627 году три гигантских орудия были поставлены на специальные деревянные "обрубы", или "роскаты", засыпанные землей. Ранее для стрельбы из этих огромных пушек их устанавливали под определенным углом в окопе со скошенной передней стенкой.

Вернемся, однако, к истории набега Девлет-Гирея. Крымский хан со всеми войсками подошел к Москве 24 мая. Началось сражение, в ходе которого был ранен боярин И.Д. Бельский. Из этого можно заключить, что, скорее всего, татары нанесли главный удар там, где стоял большой полк, то есть по направлению Ордынки.

После нашествия Тохтамыша москвичи вновь совсем близко от своего города увидели татар и сразились с ними. Как же они выглядели в то время? Мартин Броневский писал, что татары в XVI веке употребляли на войне оружие, известное с древнейших времен: кривую и длинную татарскую саблю, турецкий или персидский кинжал (короткий и широкий, из отличного железа), колчан с длинными стрелами и иногда короткое копье. Они надевали также панцири, шлемы и вообще доспехи персидские, доставшиеся им в добычу. Седла и уздечки у них были старинной формы, но весьма удобные; у знатнейших татар они были украшены.

Приведенное описание дополняет Дж. Флетчер, который отмечал, что некоторые татары берут с собою также пики, похожие на рогатины, с которыми ходят на медведей. Простой татарский воин, согласно сведениям английского дипломата, не носит других доспехов, кроме своей обычной одежды, т. е. черной бараньей шкуры, надеваемой днем шерстью вверх, а ночью шерстью вниз, и такой же шапки; но мурзы, или дворяне, подражают туркам и в одежде, и в вооружении.

"В рукопашном бою, - замечает Флетчер, - татары, как говорят, действуют лучше русских, будучи свирепы от природы, а от беспрерывной войны делаясь еще храбрее и кровожаднее, ибо не знают никаких мирных гражданских занятий. Несмотря на то, они хитрее, нежели можно думать, судя по их варварскому быту. [...] Устремляясь на неприятеля, они все громко и визгливо кричат: "Олла Билла, Олла Билла" (Бог в помощь, Бог в помощь). Смерть до того презирают, что охотнее соглашаются умереть, нежели уступить неприятелю, и, будучи разбиты, грызут оружие, если не могут уже сражаться или помочь себе..."

И. Масса, подтверждая рассказ Флетчера об одежде татар, писал, что они все одеты с головы до ног в медвежьи или овечьи шкуры, так что своим видом походят на чертей.

Стараясь посеять панику в рядах защитников Москвы и, вероятно, не желая брать город приступом, татары решили сжечь русскую столицу. "А на завтре на Вознесеньев [день], - сказано в одном из документов того времени, - татарове посады пожгли. И от посадов в городе в Китае и в Кремле загорелося. И за умножение грех ради наших и праведным Божиим гневом град Москва весь выгорел, в три часа не осталося в обоих городах и на посадех ни одного двора; зажгли посады в шестом часу, а в девятом часу по пожару и люди пошли. А боярина князя Ивана Дмитриевича Бельсково в городе от ран и от жару не стало. И многих князей, и дворян, и княгинь, и боярынь, и всяких людей безчисленно погорело и от духа померло. А царь крымской со всеми людьми пошел от Москвы тово же дни в самой пожар с великим страхованием...".

Если верить запискам ливонских дворян И. Таубе и Э. Крузе, служивших в опричнине у Ивана IV, Девлет-Гирей остановился в Коломенском, а его три сына - в Воробьеве. В первый же день хан послал в Москву, по словам бывших опричников, несколько тысяч татар "душить, грабить и жечь". На следующий день Девлет-Гирей отправил в окрестности Москвы уже 20 000 человек "поджигать в разных местах". "Все вышло согласно его планам", - пишут Таубе и Крузе. Татары грабили окрестные дома, убивали людей, но вскоре из-за сильного огня и дыма вынуждены были отойти от города. Возможно, узнав, что в Москве свирепствовала чума, Девлет-Гирей отказался брать ее штурмом, а решил просто сжечь.

Таубе и Крузе сообщают весьма любопытную подробность о природном феномене, сопровождавшем пожар Москвы: "И произошел такой пожар, и Богом были посланы такая гроза и ветер, и молния без дождя, что все люди думали, земля и небо должны разверзнуться. Татарский царь сам был так сильно поражен, что отступил немного со всем своим лагерем и должен был снова устраивать лагерь. И в три дня Москва так выгорела, что не осталось ничего деревянного, даже шеста или столба, к которому можно было бы привязать коня".

Из летописей узнаем дополнительные подробности московского пожара. Так, в "Пискаревском летописце" сообщается, что во время пожара взлетели на воздух два участка городской стены: "у Кремля пониже Фроловского мосту против Троицы" и "в Китае против Земского двора"; под ними находились погреба с порохом - "зелием". В результате взрыва погибло много людей.

В "Никоновской летописи" рассказывается о большом количестве утонувших: "...И Москва-река мертвых не пронесла". Люди пытались спасаться от огня в воде. Англичанин Дж. Горсей, приехавший в Москву в 1573 году, узнал у очевидцев, что осажденные стояли в Москве-реке и рвах, окружавших Кремль, "едва высунув из воды головы". Многие имели с собой ценности и с ними утонули. Реку нельзя было очистить от трупов в течение двенадцати месяцев. Некоторые, по словам Горсея, обогатились, вылавливая из реки мешочки с драгоценностями. Если верить записке И. Таубе и Э. Крузе, Иван IV специально приказывал сбрасывать в Москву-реку трупы, а не хоронить их. Только после того как поднялся ропот из-за невозможности пить речную воду (колодцы в городе от пожара обвалились), царь приказал вылавливать трупы.

Летописец сообщает и такую подробность о московском пожаре: "А во государевых полатах, в Грановитой, и в Проходной, и в Набережной, и в иных полатах прутье железное толстое, что кладено крепости для на свяски, перегорели и переломалися от жару".

Дж. Флетчер, по-видимому, специально расспрашивавший очевидцев набега Девлет-Гирея, пишет о пожаре следующее: "Зрелище было ужасное: при сильном и страшном огне, обнявшем весь город, люди горели и в домах, и на улицах; но еще более погибло из тех, которые хотели пройти в самые дальние от неприятеля ворота, где, собравшись отовсюду в огромную толпу, перебивая друг у друга дорогу, так стеснились в воротах и прилежащих к ним улицах, что в три ряда шли по головам один другого, и верхние давили тех, которые были под ними. Таким образом, в одно и то же время от огня и давки погибло (как сказывают) 800 000 человек или более".
Люди погибали не только от воды, огня, давки и татарских стрел: когда князь Н.П. Шуйский попытался на Живом мосту протиснуться в толпе, стремившейся в Кремль, то был убит ударом ножа.

Г. Штаден, свидетель событий, сообщает, как с церквей падали и разбивались колокола, как взорвались погреба с порохом, как от дыма задыхались не только русские, но и татары, которые пытались грабить церкви и монастыри. Немец-опричник рассказывает потрясающую историю об одной иностранке, его соседке, пытавшейся выбраться из осажденной и зачумленной Москвы в крытой повозке. Как только повозка выехала в ворота, огонь охватил ее со всех сторон и повозка сгорела вместе с лошадьми, вместе со всеми драгоценностями, золотом и серебром и другими сокровищами; после пожара от нее нашли только железные части.

Согласно "Никоновской летописи", крымский хан отошел в Коломенское и оттуда некоторое время смотрел на пожар Москвы, а потом повернул в Крым. Д. Горсей же сообщает, что Девлет-Гирей со своими войсками наблюдал пожар, "удобно разместившись в прекрасном Симоновом монастыре на берегу реки в четырех милях от города". Это подтверждает и Г. Штаден, который пишет, что, подходя к Москве, Девлет-Гирей приказал подпалить "увеселительный дворец" великого князя в Коломенском. Следовательно, хан вряд ли мог в нем остановиться.

Тот же Штаден сообщает, что перед уходом крымский хан приказал сжечь весь хлеб, который стоял еще не обмолоченным в селах великого князя. Захватив награбленное - деньги, вещи, а также очень большое количество пленников, Девлет-Гирей пошел в Крым. Таубе и Крузе рассказывают, что пленников было 100 000, а также множество лошадей, скота и ценных вещей. По дороге домой хан разорил и Рязанскую землю.

Когда Иван Грозный возвращался в Москву, то в селе Братовщине, на Троицкой дороге, к нему привели гонцов Девлет-Гирея, которые передали письмо от хана. В нем говорилось: "Жгу и пустошу все из-за Казани и Астрахани, а всего света богатство применяю к праху, надеюсь на величество Божие. Я пришел на тебя, город твой сжег, хотел венца твоего и головы; но ты не пришел и против нас не стал, а еще хвалишься, что де я Московский государь! Были бы в тебе стыд и дородство, так ты б пришел против нас и стоял. Захочешь с нами душевною мыслью в дружбе быть, так отдай наши юрты - Астрахань и Казань; а захочешь казною и деньгами всесветное богатство нам давать - не надобно; желание наше Казань и Астрахань, а государства твоего дороги я видел и опознал".

Летописец сохранил для нас любопытное описание встречи Иваном Васильевичем послов хана: "И как царь крымский пошел от Москвы, то, уходя, прислал послов к великому князю. А князь великий нарядился в сермягу [кафтан из грубого, некрашеного сукна], бусырь, да в шубу баранью и [так же нарядил своих] бояр. И послам отказал: "Видите меня, в чем я? Таким меня царь сделал. Все мое царство захватил и казну пожег, дать мне нечего царю!"

Дж. Флетчер рассказывает (оговариваясь: "как мне говорили"), что когда крымский хан вернулся домой, то послал Ивану IV нож, чтобы "он зарезал себя после такой потери и в таком отчаянии, не смея уже ни встретить неприятеля в поле, ни положиться на своих друзей и подданных". Таубе и Крузе передают эту историю немного иначе. После нескольких дней пути Девлет-Гирей отправил к Ивану Грозному гонца, которому велел вручить русскому царю длинный нож "в знак уважения" и сказать, что великий князь не должен гневаться за то, что он ему причинил, и обещал скоро вернуться.

Наиболее подробно об эпизоде с ножом рассказал Дж. Горсей. Несомненно, в этом рассказе немало выдуманного, но есть и очень реальные детали, которые, учитывая другие известия, не позволяют отнести его целиком к легендам. Горсей сообщает, что из Крыма к царю Ивану Васильевичу прибыл посол в сопровождении мурз. К крымцам была приставлена стража, караулившая их в темных комнатах. Пищей для татар было, как пишет Горсей, "вонючее конское мясо и вода"; им не давали ни хлеба, ни пива, ни постелей.

Когда пришло время представить посланцев царю, они подверглись еще и другим обидам и оскорблениям, но перенесли все с равнодушием и презрением. Царь принял их во всем великолепии своего величия; он сидел в окружении князей и бояр. По приказанию царя с посла сняли тулуп и шапку и надели одежду, затканную золотом, и дорогую шапку. Посол был очень доволен. В таком виде его ввели к царю, а сопровождавших его оставили за железной решеткой, отделявшей их от царя.

Это сильно рассердило посла, который, по словам Горсея, протестовал "резким, злобным голосом, с яростным выражением лица". Четыре стражника подвели его к царю. Посол без всякого приветствия сказал, что его господин Девлет-Гирей, "великий царь всех земель и ханств, да осветит солнце его дни, послал к нему, Ивану Васильевичу, его вассалу и великому князю всея Руси, с его дозволения узнать, как ему пришлось наказание мечом, огнем и голодом, от которого он посылает ему избавление (тут посол вытащил грязный острый нож), - этим ножом пусть царь перережет себе горло".

Посла торопливо вытолкнули из царских палат и попытались было отнять дорогую одежду. Но он и его товарищи сопротивлялись так ожесточенно, что этого не удалось сделать. Их отвели опять в темницу. На царя Ивана напал сильнейший приступ ярости; он послал за своим духовником, рвал на себе волосы и бороду как безумный. Начальник стражи умолял царя приказать изрубить крымцев на куски, но ответа не последовало.

Некоторое время крымского посла продержали в его комнатах, правда, немного обходительнее обращались с ним. Затем царь, призвав посла, обратился к нему якобы с такими словами: "Скажи своему господину, негодяю и неверному, что не он покарал меня, а Бог и Христос за мои грехи и грехи моих людей дал ему, дьявольскому отродью, случай и силу быть исполнителем его воли и упреком мне, но с Божьей помощью и волей я надеюсь отомстить и сделать его своим вассалом и подчиненным". Посол ответил, что не окажет царю услуги передать такой ответ. Так рассказывает Горсей.

Подлинный текст ответного послания Ивана IV к Девлет-Гирею, однако, сохранился. Получив страшный удар и предвидя новое нашествие крымских татар, царь Иван Грозный пытался задобрить хана: "Ты в грамоте пишешь о войне, и если я об этом же стану писать, то к доброму делу не придем. Если ты сердишься за отказ в Казани и Астрахани, то мы Астрахань хотим тебе уступить, только теперь скоро этому делу статься нельзя: для него должны быть у нас твои послы, а гонцами такого великого дела сделать невозможно; до тех бы пор ты пожаловал и земли нашей не воевал". Русскому гонцу, везшему царскую грамоту, было сказано, чтобы он говорил "смирно, с челобитьем", чтобы от его речей "гнева не было".

В это же время Иван Грозный начал повальный розыск предателей. Нет сомнения, Девлет-Гирею перед походом кто-то из Москвы донес о том, что во всех городах московских два года сряду был большой голод и мор, что много людей умерло, а много других Иван Васильевич сам побил, что много войск послано в немецкую землю. Это подтверждают русские летописи и современники-иностранцы.

"Того же году и на другой год был мор и по всем градам русским", - сказано в одной из летописей. Хорошо осведомленный Г. Штаден следующим образом передает сложившуюся ситуацию: "Тогда же подоспели великий голод и чума. Многие села и монастыри от того запустели. Многие торговые люди из-за указа, который пришел от великого князя из опричнины в земщину, покидали свои дворы и метались по стране туда и сюда".

Сразу после ухода Девлет-Гирея Иван Грозный, воочию убедившись в слабости войска опричников, казнил (посадил на кол, отравил и т.д.) многих из них, чем положил конец этому страшному учреждению. Горсей писал: "Когда враг ушел, он [Иван IV] распустил свою армию, которая не сделала в его защиту ни одного выстрела; допрашивал, пытал, мучил многих своих воевод и главных военачальников, приговорил некоторых к смерти, конфисковал их добро и землю, разорил их роды и семьи". "И никто, - замечает Штаден, - не смел поминать опричнину под следующей угрозой: [виновного] обнажали по пояс и били кнутом на торгу".
Ивану Васильевичу очень хотелось найти тех, на кого можно было бы свалить ответственность за последствия набега Девлет-Гирея. В конце 1571 года царь получил от своего посла в Крыму А.Ф. Нагого сведения, что с Крымом поддерживает контакты князь И.Ф. Мстиславский, используя своих людей - Константина, Ермолая и Товолгу. 3 января 1572 года Иван Грозный самолично проводил допрос и пытку этих людей. Приведем здесь отрывки из допроса Ермолая.

На вопрос царя о поездках по поручению Мстиславского в Крым слуга сначала заявил: "А князь Иван, государь, Мстиславской в Крым меня не посылал и приказу от князя Ивана в Крым ни к кому не бывало. Я был в Крыму в полону, страдал за Бога да за тебя, государь. А того в Крыму не слыхал, от кого с Москвы в Крым к царю и к мурзам идет ссылка, и о чем кто с Москвы в Крым и с кем ссылается, и на кого царь [т.е. к хану] надеясь, ходит на твои украины. А если бы знал, то я от тебя, государя, не утаил и сказал тебе, государю, сущую правду. А служил я прежде у Андрея у Щепотьева, и как турской царь [султан] сажал на Крым на царство Девлет-Гирея царя, а Андрей в ту пору был в Крыму посылкою от тебя, государя, а я с Андреем же был в Крыму и вышел из Крыму с Андреем, и ты, государь, Андрея пожаловал. А после Андрея служил я государю своему Ивану Федоровичу Мстиславскому, а был я у князя на Епифани в сотниках в казацких. А измены князя Ивана пред тобою, государем, никакой не ведаю".

Submitted byLeSoldon сб, 04/04/2009 - 00:28

Рассказ Ермолая не понравился, и царь повелел его пытать - "огнем жечь". Когда Ермолая "придвинули" к огню и начали жечь, он взмолился: "Вели, государь, с пытки спустить, а что ведаю, я скажу тебе, государю, правду". Царь приказал прекратить пытку и "снять" Ермолку с огня.

На повторные вопросы Ивана Васильевича он отвечал: "Как, государь, был я в полону в Крыму, и я слышал от мурз и от многих татар, что царь приходит на твои государевы украины по измене твоих государевых бояр, что тебе, государь, бояре изменяют, и ссылка [донесения] ко царю [т.е. хану] с Москвы от твоих государевых бояр живет. Да по той, государь, ссылке царь и ходит на твои, государевы, украины часто, а не было б, государь, измен от твоих бояр, и царь бы на твои государевы украины и не ходил так часто".

Иван Васильевич, естественно, спросил об именах этих бояр-изменников, которые ссылались с Крымом. Ермолай отвечал: "Имен, государь, бояром не ведаю, которые тебе, государю, изменяют".

Тогда Иван Васильевич решил "подсказать" Ермолаю некоторые имена: Василий Умной, князь Борис Тулупов, Мстиславский, князь Федор Трубецкой, князь Иван Шуйский, Пронские, Хованские, Шереметевы, Хворостины, Никита Романов, князь Борис Серебряный.

Начинавший понимать, что от него хотят (а не исключено, что просто разыгрывавший заранее отрепетированную режиссером-садистом сцену), Ермолка сказал: "Про которых я, государь, в Крыму слышал, которые бояре тебе, государю, изменяют и которые тебе не изменяют, и я тебе, государю, про тех подлинно порознь расскажу. Про Василия про Умного, про князя Бориса Тулупова, про князя Федора Трубецкого, про князя Ивана, про Шуйского, про Хованских, про Пронских, про Щелкаловых, про измену их в Крыму ни от кого не слыхал я, а говорят в Крыму про них, что они тебе, государю, не изменяют".

"А случилось мне в Крыму слышать, - продолжал Ермолка, - что изменяют тебе, государю, бояре Иван Шереметев да брат его Федор. А измена их, сказывают, та: как приходил царь [крымский хан] к Москве и Москву сжег, и Иван да Федор Шереметевы на Москве пушки заливали, подсобляя крымскому царю, чтоб против царя стоять было нечем. А про князя Ивана про Мстиславского и про князя Михайла Воротынского измену в Крыму ни от кого ничего я не слыхал".

Иван Васильевич не удовлетворился и этим ответом и приказал пытать Ермолку снова, чтобы он сказал "правду". Тогда ставший еще более догадливым Ермолка показал: "Про князя Ивана про Мстиславского и про князя Михайла Воротынского в Крыму от мурз слышал, что они перед тобою, государем, не говорят правды, изменяют и в Крым ссылались, а про Никиту Романова в Крыму не слыхал, что он тебе, государю, изменяет". Чувствуя, что он сказал все, что от него хотели, Ермолка завершил свои показания следующими словами: "Про которых я бояр про их измену слышал в Крыму, и я тебе, государю, на них и сказал, а, кроме того, сказать нечего".

И.Ф. Мстиславский покаялся, что навел Девлет-Гирея на Москву, и, как ни странно, не был казнен. Более того, Иван Грозный не только оставил его первым боярином в Думе, но и назначил новгородским наместником.

В 1573 году он с боярином И.А. Шуйским был послан царем в Немецкую землю, где был ранен. Однако Иван Васильевич своеобразно напоминал Ивану Федоровичу об измене: после очередной казни отрубленные головы бояр были брошены и на его двор. Настоящей опале Мстиславский подвергся при царе Федоре Ивановиче: в 1591 году он был сослан в Кирилло-Белозерский монастырь, где через два года скончался.

Хуже пришлось М.И. Воротынскому. Уже давно Иван Грозный имел его на примете; в 1561 году отнял все имения и сослал в Белоозеро, откуда вернул благодаря ходатайству бояр в 1565 году. В 1569 - 1571 годах Воротынский возглавлял сторожевую службу в Коломне и Серпухове. Как уже говорилось, под его руководством был создан первый в России "Устав сторожевой и станичной службы". Наконец, в 1572 году он спас Москву, а может быть и всю Россию, от очередного набега Девлет-Гирея (об этом ниже).

Имя Воротынского не давало покоя завистливому и подозрительному тирану. В 1573 году по доносу слуги, пойманного на воровстве, князь был обвинен в чародействе и в умысле извести царя. Михаила Ивановича схватили и пытали, положив связанного между двумя горящими кострами. Согласно преданию, весьма вероятному, Грозный сам подвигал к его телу головешки. Обгоревшего, но еще живого, Воротынского послали в заточение в Белоозеро. По дороге князь скончался; скорее всего, он был убит по приказу царя.

О.А. Иванов
Историко-публицистический альманах "Москва-Крым" №2, Москва 2000